vena45 (vena45) wrote,
vena45
vena45

Притча о жестокой судьбе: объемная, но читается на одном дыхании!

 
Originally posted by   maxim_akimov at   Трудная притча

Суровая мудрость веков Древней Тавриды содержала в себе обычай умерщвления младенцев, родившихся с явными уродствами, тот самый обычай, что был характерен для эллинистической Греции и допетровской Руси. Безжалостные мудрецы, старейшины и учёные-лекаря, осматривали новорожденного, и если было заметно явственное вырождение, сбрасывали его тельце в овраг, отпуская душу в неведомый круг.

Так было веками, и слезы, лившиеся из глаз матерей, орошали земли, по которым маршировали отборные легионы воинов, местных уроженцев. Юноши и молодые мужи, в составе этих войск, были столь же красивы, сколь сильны и гармоничны. И пока эти воины оттачивали военное мастерство на мирном марше, нога чужеземцев не ступала на тропу войны в таврические пределы.

Но вдруг, в Тавриде неожиданно появилась группа философов, которые резко протестовали против сего обычая, варварского, на их взгляд, и жестокого. Откуда взялись эти философы - никто не знал, то ли с окраин царства, то ли из иных земель, но они ходили по улицам и площадям, горячо убеждая Тавриду отказаться от злого обычая. Один из философов даже сумел найти подход к таврическому царю и убедить его издать указ, запрещающий умерщвление уродливых младенцев.

 

Царь, поначалу, колебался и не желал подписывать сего распоряжения, но философ был так убедителен, что сердце владыки. смягчилось. Он долго думал - что же делать с теми, кого отбракуют дотошные старейшины и лекаря? И надумал селить их в отдельных городках, чтоб оставить им жизнь, но не дать смешивать высокую таврическую породу и красоту тел, с недугом вырождающегося уродства. 
 

Мнения таврических жителей разделились, и хотя большая часть стояла, всё же, на позиции сохранения суровых древних обычаев убийства малого, во имя жизни и красоты всей целостности, выискалась часть, которая также резко возражала против убийств невинных младенцев, как и заезжие философы. Люди, заявлявшие об этом, были столь красноречивы и горячи, так убедительны, что их голоса звучали громче, заглушали большинство. И вот перемена свершилась, уродства перестали караться смертью и были позволены.

Поначалу, ничего особенного не изменилось, детей, у которых не оказалось руки, или ноги, проявилось родовое увечье, или иная неполноценность, не отнимали у матерей стразу, а позволяли быть в семье до четырнадцати лет, потому, первые пару десятилетий, те самые селения и городки, приспособленные специально для армии увечных, стояли пустые. Но на третьем десятке новых лет, сёла эти стали наполняться и жить своею собой жизнью а полоумные, косые, кривые, хромые и горбатые населили их. 
 

Трудиться жильцам этих весей было не сподручно, потому выживали они лишь скудным содержанием, полагавшимся от царя, да помощью сердобольных родичей, или иных людей, сердца которых сжимались от жалости и тяги помочь несчастным этим созданиям.

Дабы уродства не плодились вновь, не воспроизводили себя, создавая новые поколения, селения решено было разделить на мужские и женские, и поместить в разных частях страны. Но безделье, изначальная нарушенность жизни и вечный туманный смрад стоящего над селениями неизбывного горя, давал странную отдачу, он принуждал обитателей этих городков вечно искать веселья, пускаться в шальные игры, плясать и петь. И немощь телесная, и немощь ума смешивались в этих забавах в жуткую смесь лихих безумий.
 

Но многие из тех, кто привозил дары и продукты несчастными обитателям изгойских селений, не находили в себе желания вернуться туда в другой раз, с брезгливостью описывая кошмарный содом и его непотребные грехи, бушевавшие над телами, которые имели часть потребностей, лишенные всей полноты жизни. И чем больше сии местечки наполнялись новыми жителями, тем более бушевал там непотребный гогот, смешанный со слезами и мерзкими забавами, не утоляющими жажду жизни, а становящимися лишь неестественной заменой.
Время шло, населенье городков всё множилось. А однажды страну накрыло безжалостным потопом, вода заполняла улицы, и, как водится, жестоко, но избирательно разрушала дома и кварталы. Многие города и местечки были разрушены, и лишь Пантикапей и Херсонес остались почти не повреждены, благодаря высоким стенам и грамотной планировке улиц.

Все жители были в смятении, все горевали, а когда вода ушла, принялись восстанавливать жизнь заново. Но селения, где находились, прежде, вырожденные изгои, пострадали более всего, там уж нечего было восстанавливать, всё надо было строить заново, когда руки дойдут. И хотя немалая часть обитателей изгойских мест погибла, убитая стихией, но осталось немало, и они двинули в обе столицы, будучи голодными и ещё более горестными, чем обычно, странно веселящимися, в перерывах истерик. 
 

Они шли по улицам, отыскивая родню, у которой удастся найти приют, и взгляды их были полны укоризны и обиды, да и сами их уродства звучали немым укором тем, кто жил без всего этого и не знал этих мук.
Изгои пришли в города и остались в них. Однако, горя было полно и без них, и даже те, кому он завидовали, далеко не всегда были так счастливы и благополучны, как казалось. Но жизнь, как и положено по течениям сущего, хотела войти в свои берега и наладиться в них, хотела, да не могла. Несчастные изгои разбрелись по знакомым домам, кто-то из них напросился к незнакомому очагу, жизнь начала становиться иной.
Почти всякое утро, вместо прежних пеунов и актеров, которым не до того стало, ведь все силы были брошены на восстановление домов и дорог, бывшие изгои собирались на главной площади, чтоб, по своему давнишнему обыкновению, закатить концерт. Кто-то из них пел, странным и страшным голосом, завывая и жалуясь на подлую сущность судьбы и людей, кто-то пытался танцевать, выставляя напоказ свои горбы и проказу, а некоторые, которым от рождения была дана самая страшная кара, забирались на невысокий каменный помост и лишь демонстрировали собственные уродства, то проклиная судьбу, то заявляя о своей уникальности перед лицом одинаковости обывателей. Всеми днями слышны были звуки закатываемых концертов, а ближе к ночи, в теплые дни, на арене происходила оргия.
Часть жителей города, боясь за душевное состояние своих детей, беспрестанно жаловалась таврическому царю на то, что эти концерты уже совсем ни на что не похожи, но царь не мог ничего поделать, ведь переселить изгоев было пока некуда, а поделать с ними ничего невозможно, ведь они сбились в стаю и стоило лишь попытаться урезонить их, они выдвигали вперед тех слабоумных дурачков, физическая сила которых, как водится, недюжинна, и под их защитой, кричали проклятия, упрекая обыденных жителей в эгоизме и злобе в отношении несчастий и горестей косых, кривых, хромых и горбатых. А поскольку часть упреков была справедлива, то ничего не менялось.
Концерты продолжались, они затевались всякий день, и со временем стали собирать целый толпы зевак, часть из которых, прежде была зрителями театров и песен.  Бывшие изгои уже и не пускали на театры и подмостки певунов и актеров, не допускали арфисток и горнистов, а все дни и все ночи дежурили, даже когда происходил перерыв в закатываемых концертах.  Но некоторым зевакам стало уже привычно смотреть на концерты увечных, и под шум голубого прибоя, доносившегося с моря, ухмыляющиеся зрители глядели, как неистовствуют безрукие и безногие лицедеи.
Город погружался в странную болезнь, а наводнение никак не могло забыться, ведь беда не ходит одна, у неё всегда большая свита и она тащит за собой друзей. Ослабшую Тавриду атаковали степные кочевники, напавшие целой ордой, и отторгли почти половину царства, поставив палатки диких кочевников на руинах великой культуры. Да и наводнения эти повторились ещё дважды, хотя и не такие разрушительные, как давишнее.
Время шло, жизнь не налаживалась, все нормы были расшатаны, а суровые устои стали смещаться в стороны, хотя и смягчаться, отчасти. Изгоев больше уже никто не гнал, их и не пытались переселить куда-то, даже браки между увечными и уродливыми были разрешены во благо гуманности, и отношения с ними не возбранялись.

Но среди бывших изгоев подрос новый лидер, разум его, как будто, был не затронут уродством, а вот тело было ужасно обезображено врожденными пороками, потому мучения, от осознания своей участи, заставили его стать озлобленным, хитрым и придумать целый план, как изменить жизнь в городе и утвердить себя в новом статусе.  Теперь он руководил концертами, закатываемыми его несчастными собратьями, он выступал от имени их и заявлял, что за бывшее неприятие в отношении изгоев, городское общество должно оправдаться и сделать что-то, чтоб загладить прошлое.
 

Не всегда сей лидер был зол и неприятен, порой он выходил на помост и начинал говорить о своей ненормальности… то он описывал, как страдает от неё, то рассуждал как она уникальна, и порой всё это захватывало толпу, а некоторые, в порыве странного энтузиазма, норовили испробовать на своей шкуре - как это быть изгоем? Бывали случаи, что люди норовили нарочно выколоть себе глаз, или отрубить пару пальцев, чтоб испробовать на себе удивительное положение увечных. А по ночам, когда прямо на подмостках происходили оргии, к ним присоединялось всё больше народу, стремясь испробовать и это.

-Делай как я, - говорил странный лидер, сбрасывая с себя одежды и предаваясь тому, о чем может рассказать лишь голубой прибой, плескавшийся неподалеку.
 

Город постепенно отдавался волне сумасшествия и лидер бывших изгоев, приобретший странную власть, всё более агитировал за свой образ жизни. А в какой-то момент из числа полоумных дурачков, обладавших недюжинной силой, сколотили команду, и она сновала по ночным улочкам, отлавливая случайных прохожих, чтоб сделать из них уродов. Кому-то отрубали руку, кому-то ногу, кому-то ломали хребет. Количество косых, кривых, хромых и горбатых резко росло в этом городе, он превращался в край уродов.

Лидер бывших изгоев уже разработал нечто вроде новой морали, согласно которой, всё, что не было связано с уродствами и привычками бывших изгоев, объявлялось неприличным, а являться на концерты, закатываемые ими, стало обязательным для всех. Постепенно все стали привыкать к этому положению и оно уже почти никого не удивляло.
 

Кочевники, насевшие ордой, захватывали один край царства за другим, но самому царству было не до того, да и царь давно сбежал, испугавшись, что и его заставят соответствовать уродствам основной массы. Концерты же становились уже почти радостны, стенаний, как будто и не было слышно, даже самые увечные пытались плясать под веселый смех дурачков, которые всегда довольны и готовятся ввечеру выходить на привычный рейд по темным улочкам. И весь город превратился в одно большое селение, подобное тому, что было основано, некогда, во имя гуманности и отказа от бессмысленных жертв. Каждое уродство выставлялось напоказ, всячески пропагандировалось и превозносилось со сцены. Об уродствах пели и говорили, они стали смыслом всей жизни, казалось их наличие и обилие доставляет уже нечто вроде удовольствия его жителям.

-Делай как я, - провозглашал со сцены, неожиданный лидер, и почти все следовали его призыву. 
 

А младенцев теперь рождалось всё меньше, не очень-то это и поощрялось, но был созван специальный совет бывших изгоев, который осматривал новорожденных, и коль не находил на их теле ничего способного стать пороком развития, то сбрасывали такого ребенка в овраг, а оставляли в живых лишь уродливых, больных и слабых, чтоб не обидно было жить бывшим изгоям, чтоб уродство окончательно становились нормой жизни. И лишь в оргиях были все равны и участвовать в них допускался любой. Больше того, на площади, где они происходили, запрещалось орудовать команде дурачков, калечащих тех, кто ещё не успел стать уродом.

Жизнь шла куда-то, будто пьяная, и вряд ли кто мог сказать чем всё это способно закончиться, если бы купцы, которые случайно приплыли с востока, не занесли в город чумы. Купцы, и высадиться-то толком не успели, остолбенев от ужасных зрелищ нагих плясок уродливых людей, но забыв что-то на берегу, ретировавшись впопыхах, они всё же оставили ту заразу, которая принялась усердно лютовать в этих местах, так как пришла впервые и почти никто ещё не имел стойкости против неё.
 

Три месяца длилась чума, она лютовала и свирепствовала, город совсем обезумел и сделался логовом жестокости и крайнего скотства, немало его жителей опустились и потеряли человечески облик, погибая в этом положении. И погибли почти все, осталась жить лишь малая часть, лишь ничтожная часть, имевшая столь стойкий дух, что чума не справилась с ним. Эти люди постепенно выбирались из города на ранней зорьке, когда вконец озверевшие артели дурачков прекращали свои поиски и охоту. Люди, не пораженные чумой, поселялись в развалинах бывшей обители изгоев. Там они и основали своё небольшое селение. Кочевники, испуганные наступающей с моря смертью, откочевали в дальнюю глубь диких степей, страна опустела вся.
Город полностью выродился и вымер, он уничтожился и погиб. Целую зиму люди боялись возвращаться в чумной город, но весной, всё же, сделали это, схоронив гниющие на улицах трупы в огромную яму, в которой сожгли их, засыпав всё это известью. А когда белизна извести смешалась с новым снегом, что выпал в зиму, то и забываться стало всё прежнее, будто страшный сон, будто сказка с плохим концом. Она окончилась, словно и не было её. Никто не хотел вспоминать о том, что произошло с цветущим и сильным городом.
Но когда народились новые жители Тавриды, часть которых и не была посвящена в странную бытность, тогда старейшины, что юношами пережили чуму, снова возобновили тот самый обычай, суровый обычай, жестокий обычай. Они вновь требовали малых жертв, для того чтоб избежать больших страданий, но эти малость была для кого-то огромным жертвенным костром. И пока юноши и молодые мужи, что были столь же красивы, сколь сильны и гармоничны, оттачивали военное мастерство на мирном марше, пока народ Тавриды множился, и лица живых младенцев, пышащих румянцем, улыбались своим отцам, слезы, лившиеся из глаз матерей, которым не суждено было знать этой радости, орошали земли, по которым маршировали отборные легионы воинов, местных уроженцев, не допускающие стороннего горя и войн.И суровая судьба требовала жертв, жестокая судьба, та, которая ставит условия и жестоко карает ослушавшихся.


 

 


 


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment